«Изменник Родины заказал торт»: издатель Галумов раскрыл тайны Лефортовского СИЗО

«Изменник Родины заказал торт»: издатель Галумов раскрыл тайны Лефортовского СИЗО

351

Что может сделать один человек против целой системы? Выжить и… полететь! В прошлом издатель «Известий», доктор наук, профессор Эраст Галумов, отсидев в «Лефортово» почти четыре года по странному (если не сказать — дикому) обвинению в незаконной утилизации списанного полиграфического оборудования, на свободе. Система его не сломала — он не дал признательных показаний и никого не оговорил. А руководитель следственный группы ФСБ, которая вела его дело, сейчас сама отбывает 9-летний срок в колонии строгого режима за вымогательство денег у его семьи.

Одно из первых, что сделал на свободе Галумов, — сел за штурвал легкомоторного самолета. В небе он ближе к тем, кого потерял за годы своего заточения (сначала ушла из жизни, не выдержав испытаний, мама, затем папа, а потом скончался младший брат). И он не боится рассказывать то, о чем не решались поведать другие экс-заключенные легендарного «Лефортово».

«Архангел Гавриил» из «Лефортово»

Кто только не был за последние два года героем нашего фотопроекта, призванного показать, что бывшие заключенные могут полноценно вернуться в общество. И спортсменка из олимпийской сборной, и бывшая помощница судьи… Но все же нынешний — стоит особняком. Снимать его решили на аэродроме.

— Эраст - герой неординарный, — объясняет свой выбор места для съемки фотохудожник Натали Русс. — Он напомнил мне чем-то узника замка Иф, графа Монте-Кристо, который был в заточении и вот наконец вышел на свободу и «окрылился».

ФОТО: НАТАЛИ РУСС 

Удивительно, что в одном человеке может быть соединено столько. Он пишет книги и картины, сочиняет музыку, играет на музыкальных инструментах, занимается наукой и кулинарией и т.д. и т.п. Галумов даже пирог испек к нашей встрече! Крылья самолета — это символ нового дыхания жизни, а полет — как глоток чистого воздуха.

«Узник Лефортовского замка» тем временем впервые рассказывает о том, что с ним произошло. И это не только его тайны, но и тайны самого легендарного СИЗО и его заключенных.

— Вы могли себе представить, что окажетесь за решеткой?

— Нет, никогда! Я всегда аккуратно и профессионально вел свои дела, хорошо знал свою работу и даже улицу переходил исключительно на зеленый сигнал светофора. Потом, уже находясь в СИЗО, я понял, насколько ошибался. Понял, что это никакой роли в нынешней ситуации не играет. Если тебя решили посадить, то найдут способ, как и за что.

ФОТО: НАТАЛИ РУСС 

— Первое впечатление, когда оказываешься за решеткой?

— Состояние, близкое к смерти. Ты понимаешь, что перешагнул некий рубеж и уже одной ногой находишься в параллельном мире. Лефортовские (заключенные СИЗО №2. — Прим. автора) пересекаются друг с другом только в автозаках. Там я встречал губернаторов, министров, бизнесменов-миллиардеров, генералов, выдающихся ученых и других весьма непростых людей… И все они, как один, сходились во мнении, что после ареста смерть приняли бы с облегчением. Вот так.

— Но почему?

— В «Лефортово» создается ощущение, что ты уже никогда не выйдешь на свободу. По мне, так это результат психологического эксперимента над людьми (уверен, что на эту тему написана не одна закрытая кандидатская или докторская). Все вроде бы спокойно, тебя не пытают и не бьют, обращаются к тебе тихим голосом и только на вы, никто не вступает с тобой в дискуссию. Но при этом из-за вроде бы мелочей у заключенного возникает стойкое желание уйти из жизни. Объяснить это человеку, который там не сидел, невозможно.

— А вы все-таки попробуйте.

— Ну хорошо. Главное — это особый уровень изоляции. В любом другом СИЗО даже при худших бытовых условиях ты общаешься с людьми из других камер, ты их видишь, можешь кому-то помахать рукой, перекинуться словом при выходе на прогулку или к адвокатам. В «Лефортово» все это невозможно. Когда тебя выводят из камеры, то в это время все остальное движение по тюрьме прекращается, закрываются даже «кормушки».

Я придумал ноу-хау, которое позволило выяснить, кто сидит со мной на одном этаже. Ежедневно в камеру приносили журнал дежурств, в котором нужно было расписаться. Чистая формальность, но соблюдается неукоснительно. В этом журнале были ежедневные списки, фамилии и инициалы дежурного и место для его росписи.

Когда в «кормушке» появлялся журнал, то сотрудник листочком прикрывал другие фамилии, чтобы ты вдруг не узнал, кто еще сидит рядом. Обычно все ставили закорючку — и все. Но я стал вместо обычной росписи крупно выводить «ГАЛУМОВ».

«Почему вы так расписываетесь?» — начали возмущаться сотрудники. «Никто не может запретить расписываться так, как я хочу». А потом этот прием подхватили и другие заключенные, так что скоро мы узнали, кто сидит рядом. Но «Лефортово» было бы не «Лефортово», если бы согласилось с таким положением дел. В итоге подписи в тетради для дежурств были отменены.

Идем дальше. Во всех столичных СИЗО два раза в сутки проводится проверка. Во время нее надо одеться, привести себя в порядок и выйти в коридор, где с тобой общается сотрудник, ты можешь пожаловаться, задать вопросы и так далее. В «Лефортово» этого нет. Все общение с администрацией только через заявления на бумаге, которые отдаются в 6.00 через «кормушку» (маленькое окошко в двери на уровне живота) сотруднику, чье лицо ты не видишь.

Следующее. На первых порах (когда идет процесс интенсивного давления для получения признательных показаний, а это, по словам одного оперативника, примерно около четырех месяцев) в «Лефортово» задерживаются письма и телеграммы. Кстати, «Лефортово» - едва ли не единственное СИЗО в России, в котором запрещены электронные письма. Адвокаты неделями не могут попасть к подзащитному якобы из-за отсутствия свободных адвокатских боксов…

ФОТО: АГН «МОСКВА»

В «Лефортово» в основном двухместные камеры, причем за счет уменьшения толщины стен на первом этаже камеры меньше, чем на четвертом. Вроде бы 40–50 см в длину и ширину - это немного. Но если считать, что общая площадь камеры всего 8 кв. метров, то есть 2 на 4 метра, то эти сантиметры играют колоссальное значение для жизни…

Поэтому один из способов давления на арестантов — это перевод их на первый этаж, и особенно в камеру, где небольшое окно под потолком упирается в стену соседнего здания. Горжусь, что прошел и это испытание, месяцами не видел солнечного света и неба.

— Много у вас сменилось сокамерников?

— У меня их было человек 15. Изменники родины, международные хакеры, банкиры, бизнесмены-олигархи, чиновники, оружейники и самые простые наркоманы.

Со многими соседями я сразу же договаривался: что бы мы друг другу в десятый и сотый раз ни рассказывали, будем делать вид, что слышим это впервые. Это вынужденная мера, потому что дефицит общения восполняется постоянными рассказами соседу о себе, о своем детстве, увлечениях и уголовном деле. Так, например, я теоретически научился летать на параплане, потому что сосед-парапланерист постоянно бредил своими полетами «во сне и наяву».

ФОТО: НАТАЛИ РУСС 

Первым сокамерником был добрый и отзывчивый цыганенок из Белоруссии, задержанный по наркотической статье.

Помню, на следующий день после ареста меня привели для знакомства к начальнику СИЗО. Принимал он меня в своем рабочем кабинете, что является большой привилегией (обычно прием осуществлялся в специальной камере на первом этаже). Он долго рассказывал мне про СИЗО, про то, как ему нелегко работать, как замучили его журналисты, и как-то невзначай подметил, что прежняя моя жизнь и карьера закончились, что многие от меня скоро отвернутся, что выйду я отсюда нескоро, а может, и не выйду вообще.

Все это было сказано между строк, с легкой иронией. Он был крупный и улыбчивый мужчина, с лица при разговоре практически не сходила улыбка. Я его с первой встречи почему-то прозвал Архангелом Гавриилом. Когда я вернулся в камеру после этого разговора, меня трясло, а добрый цыганенок успокаивал и отпаивал меня чаем: «Они профессионалы, они знают, как давить на людей, не надо обращать внимания».

ФОТО: НАТАЛИ РУСС 

Кстати, уходя от начальника, я попросил не менять соседа и, как оказалось, сделал это напрасно: через три дня нас развели по разным камерам (это тоже стиль — менять соседа, с которым тебе комфортно или с которым тебе хочется сидеть). Это было, кажется, 23 февраля, и цыганенок подарил мне на прощание пару новых носков, которую я храню до сих пор как память.

Потом соседом был питерский олигарх, который к тому времени просидел уже около двух лет и был в крайней степени психического истощения. Это было испытание не из легких. Он все время требовал, чтобы я признал свою вину, и иногда дело доходило до серьезных конфликтов. Потом мы остывали, мирились, так и терпели друг друга целых шесть месяцев. Но в целом отношения были трогательными, и я ему благодарен. Я учил его писать стихи, и он радовался каждой новой рифме, которая выходила из-под его пера.

После того, как арестовали руководителя моей следственной группы, майора ФСБ, и его бывшего помощника-капитана, тоже следователя, началось давление. Оно заключалось в том, что мне стали часто менять соседей.

Как мне по секрету рассказал один из сотрудников, якобы есть методичка, в соответствии с которой соседей меняют каждые 19 дней (тот срок, когда люди адаптируются друг к другу, и новая смена выводит человека из равновесия). А мне эта система понравилась: новые люди, новое общение, новые впечатления. Тогда мне за лето 2019 года поменяли, кажется, около пяти соседей, многие из которых были замечательными людьми.

Я хочу поблагодарить некоторых сотрудников изолятора, которые не стали гонять меня по другим камерам, а по моей просьбе меняли их в моей (возможно, опасались, что я буду жаловаться в ОНК). Это очень важный психологический момент: ты пришел в чужую камеру или пришли в твою.

— Кто из всех этих соседей запомнился больше всего?

— Изменник Жуков, с которым мы жили душа в душу. Он военный историк, который был помешан на своей работе и знал наизусть боевой путь практически всех воинских частей России. Капитан запаса, служил в Чечне.

И вот каждый вечер в определенное время мы разыгрывали сцену (телевизора в камере не было, и надо было как-то коротать время). Я начинал расхаживать взад-вперед по камере, изображая Сталина с трубкой, и голосом с грузинским акцентом спрашивал: «Товарищ Жуков, доложите мне ваше решение по Висло-Одерской операции».

В ответ он вскакивал с койки, поправлял свое мнимое обмундирование, застегивая воротник, и громким командным голосом начинал: «Товарищ Сталин, докладываю!» И в течение часа-полутора он реально докладывал замысел военной операции со всеми выкладками, расчетом сил и средств, наличием вооружения и личного состава. И все это наизусть, по памяти! Иногда мы так входили в роль, что наше общение в быту сопровождалось армейской субординацией: «Товарищ полковник, разрешите...» — «Разрешаю, товарищ капитан». Если бы кто-то посмотрел на это со стороны, то мог бы решить, что мы не совсем здоровы психически.

ФОТО: НАТАЛИ РУСС 

Но это еще не все. Каждую субботу в «Лефортово» в 8 утра проходит перекличка — в камеру заходит сотрудник, и нужно представиться, едва привстав с койки. Но мы с Жуковым превратили это в главный ритуал недели.

Вечером в пятницу на совещании «Ставки верховного главного командования» мы обсуждали план подготовки к этому «важному мероприятию». Докладывал он, а я, естественно, утверждал.

И вот субботняя сцена: заходят в камеру два вертухая (мы вернули в оборот старое забытое слово). Я делаю вперед шаг и командирским голосом: «Докладываю! Во время вашего отсутствия…» и дальше все по армейскому протоколу, который я до сих пор хорошо помню, а завершал словами: «доклад окончен, полковник запаса Галумов».

Потом я делал шаг в сторону, и в дело вступал Жуков: «Докладывает начальник штаба энского полка…» В этот момент все проверяющие падали со смеху, пытаясь выйти и закрыть дверь, которую я подпирал ногой. В общем, доклады были настолько громкими, что о «полковнике» и «капитане» вскоре узнали другие камеры.

Потом был еще один изменник. Фомченков. Я впервые в жизни общался с человеком, обладающим феноменальным математическим мышлением. Я записывал за ним каждое слово. От него я узнал, что такое международный хакер и как работает социоинженерия, как можно раскрыть практически любое преступление с помощью Больших Данных. Надеюсь, что увижу его на свободе и наши дискуссии по квантовой механике будут продолжены.

Торт и бражка: как пировали сидельцы

— Рано или поздно сидеть, по признанию некоторых заключенных, становится легче. У вас такой момент настал?

— С каждым годом становилось все легче и легче. Я стал ценить тишину и покой. Если раньше хотелось побольше общаться с адвокатами, то с годами любой приход адвоката воспринимался как нарушение личного пространства.

Время стало пролетать с такой быстротой, что я не успевал понять, какой сейчас месяц. Если это был июнь, то через неделю наступал сентябрь, и так далее. Возможно, это от того, что я постоянно находился в состоянии деятельности. Стол был завален книгами, как своими, которые присылали родственники и друзья, так и библиотечными.

Могу сказать, что в «Лефортово» не просто прекрасная библиотека, но и налажен сам процесс доставки книг по твоим заявкам. Система, которую я пытался внедрить позже, будучи библиотекарем уже в «Бутырке».

ФОТО: НАТАЛИ РУСС 

За три с половиной года пребывания в «Лефортово» я прочитал около 700 книг (многие приходили в виде распечаток из Интернета, цензура все пропускала). Но и я писал. В отдельные дни исписывал до 40 страниц. Так я написал книгу под названием «Душа Ламы», несколько сценариев для фильмов и спектаклей, «Детскую поваренную книгу» в стихах...

— Раз уж вы про кулинарию - придумывали рецепты «лефортовской кухни»?

— Особенность «лефортовской кухни» в способе приготовления. Берется большой алюминиевый чайник, в него опускается мощный кипятильник, а на чайник ставится большая арестантская алюминиевая миска, которая закрывается такой же миской. В этой миске все и готовилось. Пища получалась великолепная. А блюда практически любые: голубцы, рагу, хачапури, пельмени, вареники, лазанья, буррито (вместо теста использовался тонкий лаваш)…

Помню, как один из соседей, тоже изменник из Крыма по фамилии Долгополов, попросил меня к новогоднему столу приготовить торт. Для меня это был первый опыт, но я сделал два торта: шоколадный и творожный. Судя по тому, как он их уплетал, было вкусно.

Рецепт этого торта держу в секрете, но, возможно, скоро выложу на Ютубе. Ну и в камере у меня почти всегда были все виды солений, свежий яблочный сидр (проще говоря, бражка), который охлаждался в холодильнике.

— Правда, что в день вашего рождения задержали следователей ФСБ по вашему делу?

— Да, это случилось 17 апреля 2019 года, днем в рабочем кабинете следственного управления ФСБ.

Сразу после моего ареста на моих родственников вышел некий Михаил и потребовал, чтоб они заплатили ему крупную сумму денег, в противном случае, по его словам, он может ухудшить мое состояние, а заодно арестовать кого-то из моих родственников. Как оказалось, это был следователь следственного управления ФСБ, капитан Колбов. А работал он в паре с руководителем следственной группы, майором ФСБ Белоусовым. Оба сейчас отбывают срок в колонии строгого режима, Колбов 12 лет, а Белоусов 9. Они осуждены за вымогательство у моих родственников взятки в особо крупном размере.

ФОТО: НАТАЛИ РУСС 

Но это не стало поводом для пересмотра моего дела. А ведь даже не юристу ясно, что следователь, который вымогал в ходе следствия взятку, не может быть объективен. Но посчитали, что может…

Мне запомнился интересный эпизод. Уже другой следователь, передавая мне «кирпич» обвинительного заключения, сказал: «Извините нас, там ничего нет». У меня до сих пор звучат в голове его слова: «там ничего нет». Аминь. Значит, эти 1519 дней и ночей были для чего-то нужны… Ну а приговор суда все равно был обвинительным.

Библиотекарь, иконописец, звонарь

— Как вы попали в «Бутырку» для отбытия наказания?

— Как и что происходит в системе отбывания наказания, очень часто остается тайной. Просто в один жаркий июньский день 2021 года открылась «кормушка», и сотрудник монотонным голосом сказал: «С вещами на выход»…

Честно говоря, я ожидал переезда, потому что за несколько дней до этого меня отвели фотографироваться, а это характерный признак, что тебя скоро будут отправлять по этапу. Я быстро собрался, взяв с собой две сумки, оставив все свое добро, накопленное за три с половиной года, соседу. А это действительно было добро: несколько пластиковых тазов, наполненных всякой всячиной, консервы, фрукты, крупы, посуда, порошки, мыло, полотенца, белье.

И, конечно, около ста книг, моя личная библиотека, которые тоже пришлось оставить. Было волнительно покидать «Лефортово». Когда я шел по коридору, на глаза наворачивались слезы…

Через час я оказался в «Бутырке», или, как ее называют, «Бутырском тюремном замке». Первое, что почувствовал, чувство невероятной свободы.

В большой локалке (помещение для ожидания), в которую меня поместили, была открыта «кормушка», как выяснилось, из-за жары, чтобы поступал свежий воздух. И можно было выглядывать, смотреть, что происходит, кто идет. Это было невероятно — после лефортовского режима, где подобного не могло быть ни при каких условиях…

Меня перевели в хозотряд. «Бутырка» стала местом реабилитации после долгой лефортовской отсидки. Во-первых, появилась возможность без ограничений легально звонить друзьям, близким. Это фантастическое ощущение. Во-вторых, у меня появилась интересная работа, я стал бутырским библиотекарем.

Многие почему-то думают, что это не работа как таковая. На самом деле приходилось лазить по полкам, формировать заказы по заявкам. У меня была замечательная начальница, человек опытный, Вера Ивановна. К тому же я участвовал во многих конкурсах.

ФОТО: НАТАЛИ РУСС 

Вызывает меня как-то начальник отряда и говорит: «Эраст Александрович, сможешь икону нарисовать?» Так я засел за икону. Писал «Николая Чудотворца». В результате работа всем понравилась, и она ушла на конкурс…

А потом мне предложили стать алтарником бутырского храма, построенного в 1780 году. Это очень ответственная работа. Меня благословил настоятель, отец Константин, и я стал служить в алтаре — помогать батюшкам во время службы. А батюшки все были приходящие, поэтому под каждого надо было подстраиваться.

В это же время я освоил еще одну специальность — стал звонарем местной колокольни. Но этого, как оказалось, было мало, и вскоре мне поручили всю отрядную художественную самодеятельность.

Я горжусь, что написанные и исполненные мною песни (смонтированные в бутырской студии) стали победителями многих конкурсов и главного конкурса художественной самодеятельности ФСИН «Калина красная». Все вечера я проводил в достаточно хорошо оборудованной студии звукозаписи, с гитарами и микрофонами. А ансамбль, который играл всю эту музыку, я назвал «Фламенко».

— Как вас встретила свобода?

— Первое чувство — растерянность. Не понимаешь, где находишься, что надо делать, а отсюда и полная апатия ко всему происходящему. Хочу посоветовать многим вышедшим на свободу сидельцам не пугаться этого чувства, оно скоро пройдет. Прошло и у меня.

ФОТО: НАТАЛИ РУСС 

На второй день после выхода я встретился с близкими друзьями, которые подняли меня на звонницу храма в Крапивенском переулке и дали возможность звонить «малиновым звоном». Так постепенно я возвращался к жизни.

Но вся тюремная жизнь дала о себе знать: в августе меня привезли на операционный стол с острым инфарктом. Это отодвинуло процесс реабилитации…

Через пару месяцев я был на ногах и сразу начал активную и бурную деятельность. Начал преподавать в одном из московских вузов, встречаться со своими старыми знакомыми и партнерами по бизнесу. Многие из них отводили глаза: было видно, что не ожидали меня увидеть. Но я ни на кого обиды не держу и не держал. Как говорится в таких случаях: Бог свидетель.

Для меня было неожиданностью, что меня стали активно приглашать на работу в различные организации. На мой вопрос: «А вы знаете, что я судимый?» я получил неожиданный ответ: «Именно потому вы нам и нужны! Человек с вашим опытом для нас является особо ценным сотрудником». Вот уж чего не ожидал услышать…

Но я как руководитель, привыкший к самостоятельной работе, начал реанимировать свои проекты, которые были остановлены после моего вынужденного отсутствия. Это проект, связанный с работой международного делового клуба, и издание одноименного журнала, главным редактором которого я до сих пор являюсь. И новый проект, который стал логическим продолжением старого, это «Азиатский инвестиционный форум: наука, технологии, образование». Ну и, конечно, вы видели меня на аэродроме. Это для полета души, которого так не хватает в последнее время. Думаю, не только мне.

Комментарии фотохудожника Натали Русс: «Съемка проходила в чудесный солнечный морозный день. Ничто не мешало процессу. С Эрастом было очень легко. Он как будто создан для полетов, для неба. И сам он какой-то вселяющий надежду и желание жить».

Авторы: